Мефодий ел лапшу в коридоре собственной квартиры, когда в дверь кто-то постучал. Поставив миску на пол, Мефодий встал, отряхнул майку и взялся за ручку двери. Нерешительно потоптавшись, он все же открыл и увидел на пороге соседа Кудю с ложкой в руке.
Кудя был худощавым подростком из бедной семьи и жил этажом ниже. Он был смышлен и наивен одновременно. Совокупность этих двух качеств делала его обаятельным и даже приносила некоторый успех у девушек.
- Заходи! - Сказал Мефодий.
- Спасибо!
- Есть хочешь?
- Нет, спасибо! - Промямлил Кудя и спрятал ложку в карман.
- Ну смотри...
Мефодий взял кастрюлю с лапшой и проследовал в кухню. В кухне он подмигнул Куде и сказал:
- Важно не место, а наличие! Не пространство, а присутствие! Ты понимаешь о чем я говорю?
- Угу, - кивнул Кудя.
- Не коридор, а лапша! Не карман, а ложка! Понимаешь?
- Понимаю.
- Дух важен, понимаешь?
- Угу.
- Не тело, но дух! А точнее дух, а потом тело... Или не так... Но как тебе сказать, чтобы ты понял?
- Не знаю...
- Дух, наличие, присутствие... Понимаешь?
- Мефодий...
- Что?
Он посмотрел на Кудю, который достал ложку из кармана и крутил ее в руках. Его лицо было бледным и решительным. Губы сжаты, а из глаз лился солнечный свет. «Кажется понял», - подумал Мефодий.
- Дай пожрать, а...
Мефодий постоял, подумал, потом тихо произнес:
- Хм... Не место, а наличие. Действительно, смышленый малый.
Он улыбнулся и поставил перед Кудей миску с лапшой.
- Ешь, Кудя. Ешь мой дорогой.

В жаркий июльский день самого жаркого лета в истории нашего городка, Валентин Владимирович Кросавкин познакомился с женщиной.
Она была неказистого телосложения, на среднем пальце правой руки имела татуировку в виде перстня с твердым знаком, а мизинец левой руки был вовсе без суставов и болтался, как маленький червячок.
- Я буду звать тебя Пассией! – С ходу выдал Кросавкин.
- Можно. – Добродушно согласилась она.
- Ты моя Пассия!
- Угу.
- Ты муза моих бессонных ночей, моя Афродита!
- Хм…
- Ты очаровашка Сью!
- Кхе-кхе.
- Ты кудряшка Кэт!
- Да?
- Нет! Ты голубиная мечта потерявшегося гения.
- Ну!
- Да-да. Верь мне, Пассия!
Постепенно их отношения приобретали все более интимный и осмысленный характер. Валентин Владимирович тоже сделал себе татуировку на пальце и купил мобильный телефон. Днем они обменивались короткими текстовыми сообщениями.
- Пассия. Привет. Как дела, - писал он.
- Хорошо, - отвечала она.
- Пассия, ты зяброкушечка
- Ты милый
- Пассюшенькин хвостик
- :)
Прошло три года и три месяца. Интимный характер отношений наскучил Валентину Владимировичу. Он устал и от осмысленности. Хотелось экстремальных душевных переживаний, и он решил не звонить и не писать Пассии. Он ждал, что она позвонит первая и возмущенно выдаст что-то вроде: «Всё кончено? Почему ты не звонишь? Думаешь, я твоя игрушка? Думаешь, я подстилка?» Кросавкин представлял сотни вариантов достойного ответа на тирады оскорбленной женщины. Естественно, что после его ответа Пассия бы вернулась в его объятья смиренной и потрясенной открывшимся качеством его нового мужского «Я»…
Прошло три дня. Пассия не звонила и Валентин Владимирович начал нервничать. Он брал мобильный телефон даже в туалет, чтобы не пропустить важный звонок. Через неделю Кросавкин не выдержал и набрал номер Пассии.
- Я хочу серьезно с тобой поговорить, Пассия!
- Можно
- Ты заметила, что в наших отношениях что-то изменилось?
- Угу.
- Ты что-то хочешь мне сказать?
- Хм…
- Что ты хмыкаешь? Разве ты не видишь, что все очень серьезно?
- Да?
- Ну почему ты все время хмыкаешь? Тебе нечего сказать мне?
- Ты так ничего и не понял, Валентин. - Неожиданно и очень серьезно ответила Пассия.
- Что не понял? – Удивился Кросавкин.
- Зануда ты! – Снисходительно сказала Пассия и положила трубку.
Через неделю они поженились. Жили долго и счастливо. Но до конца своих дней, Валентин Владимирович Кросавкин пытался разгадать, что тогда имела в виду его любимая женщина. Спросить он не решался, так и помер в неведении, но счастливым самим фактом свершившегося бытия своего.

Случилось это в роковые сороковые.
Гражданин Петров тогда потерял себя, а позже и совесть. Или наоборот. Но это уже не важно.
Важно то, что был человек человеком, владел собой, совесть имел, а тут такое.
Жизнь его пронеслась яростным вихрем, сбив шапки с окружающих. Все пожали плечами, и пошли дальше. Мало ли, что случается с человеком в роковые сороковые. Да еще и в високосный год.
Отряхнулось кошачье племя и давай дергать за вымя свое бытие дальше, а человек, можно сказать исчез. Сник, растворился и изничтожился весь. Ни совести, не себя. Только роковое время вокруг и тени. Ходят и доят вымя бытия.
И вот, когда он понял все это, когда осознал, тогда и вернулась совесть. Пришла, запоздалая дама, озираясь и зябко ежась в тоненьком платье. Сказала, что сам виноват, что другие не при чем. Тепло как-то стало сразу. Нашелся человек.

Петя Пекинский часто любил путешествовать по коридорам районной библиотеки имени Радищева и время от времени запускать руку на полку в поисках случайного тома. При этом он ставил себе условие, по которому нужно было обязательно прочитать эту книгу.
Развлекаться таким способом он начал в 14 лет и к концу университета уже прочитал массу книг малоизвестных авторов. Многие из них были бы рады, узнав, что их бессмертные произведения кто-то осилил от начала и до конца. Книги попадались разные, от технической литературы, до женских романов. И все Петя читал.
В какой-то момент он научился чувствовать интересные книги на ощупь. Интересная книга была обычно шершавой и хрустящей - верный признак, что книга популярная и читаемая, а значит интересная.
В 2001 году, привычно проводя рукой по книжной полке, Петя Пекинский нащупал шершавую и хрустящую книгу, от которой, ко всему прочему на пальцах оставался легкий налет особой книжной пыли, так любимой библиотечными мышами и молью. «Эге, - подумал Петя, - мой клиент!». Он достал книгу и прочитал имя автора: Парамаханс Йогананда. Петя почесал лоб и нахмурился. Что-то знакомое было в этом имени. Через минуту он вспомнил, что так звали его учителя физкультуры в пятом классе. «Любопытно», - подумал Петя и открыл книгу. Внутри были картинки с упражнениями и сотни непонятных слов: пранаяма, мудра, бандха и т.д.
Прошло пять лет. Петя Пекинский научился доставать головой до копчика, пробуждать кундалини, управлять эфирными структурами и осознавать себя в качестве трансцендентного атмана.
И вот однажды Петя Пекинский оказался на встрече выпускников родной школы. По старой традиции, все напились водки и стали танцевать. Петя, как просветленный йогин не пил, а тихо сидел за сдвинутыми партами, на которых был накрыт импровизированный стол и умиленно взирал на бывших одноклассников. К столу, покачиваясь, подошла Светка Шосткина и плюхнулась напротив. Она взяла вилку, наколола шпротину, свободной рукой налила в рюмку грамм сто портвейна. Света была из хорошей семьи и не пила водку. Все это знали еще со школы, поэтому специально для нее и Алины Филиной купили три бутылки «Красного Южнобережного». Алина Филина была лучшей подружкой Светы и тоже не любила водку.
- Петя, выпей со мной, – попросила Света.
- Спасибо, Свет, я не пью уже пять лет.
- Молодец. - Задумчиво сказала Светка и поставила рюмку на стол.
Она откусила у шпротины хвост и грустно начала его жевать.
- Правильно, что не пьешь, Петька! Вот, Парамон пил-пил и спился.
- Кто? – Удивленно спросил Петя.
- Ну Парамон! Физрук наш… Парамаханс.
- Как спился?
- А как спиваются? Пил много и спился.
Светка положила вилку на тарелку, встала со стула, отряхнула юбку и подмигнула Пете.
- Пошли танцевать! – Перекрикивая музыку, позвала она.
Петя отрицательно замотал головой, и Светка растворилась в радужном свете низких частот.
Петя Пекинский посидел еще пять минут, потом налил себе целый стакан Светкиного портвейна и залпом выпил. Повторив, он почувствовал, как где-то в нижних чакрах нецензурно ругнулось кундалини. Он встал из-за стола и, натыкаясь на предметы, вышел на улицу. На крыльце школы, переминаясь с ноги на ногу от мороза, стояли и курили его одноклассники - Денис Шехов и Мирослав Чайкин. Когда они ушли, он вывернулся дугой и дотронулся головой до копчика. Вернувшись в исходное положение, Петя Пекинский удовлетворенно хмыкнул и погрозил кому-то в воздухе пальцем. Потом рассмеялся и пошел домой.

Чабескин проснулся утром в дурном настроении. Возле кровати стоял тазик, а рубаха, небрежно кинутая на стул, была вся измята. Эти обстоятельства указывали на весьма недурственный загул, случившийся ночью.
Голова, как и положено в таких случаях, раскалывалась, все тело ныло, а руки предательски дрожали. Вдобавок ко всему, голодная кошка неимоверно громко орала, требуя пропитания, которого она не дождалась вчерашним вечером. Денёк начинался оптимистично.
Чабескин вышел на балкон, потянулся и отхлебнул из банки, стоявшей на полу. Рассол медленно заполонил кипящие внутренности и, угрюмо пробурчав, осел где-то в недрах организма.
Мимо пролетела птица счастья. Чабескин вскрикнул и прыгнул за ней вслед. Как ни странно, он не упал, не разбился, а вполне уверенно полетел. Постепенно, набирая скорость, Чабескин что-то кричал, махал руками, чем невероятно пугал птицу. Она то и дело оглядывалась и норовила изменить направление полета, но Чабескин был тот еще фрукт. Этот парень был, что надо. Палец в рот не клади. Своего не упустит.
Эти характеристики Чабескина не оставляли птице никаких шансов, а самое страшное, что он давно уже собирался изменить жизнь к лучшему и ждал удобного случая.
И вот теперь, случай летел перед ним, неуклюже взмахивая крыльями.
Чабескин улыбнулся. Он вспомнил, как вчера некий человек в сером пальто, которого пришлось четыре раза угостить пивом, уверял Чабескина в том, что человек может летать.
- Смотри сюда! – Говорил он. – Птицы летают?
- Летают. – Соглашался Чабескин.
- Бабочки летают?
- Летают.
- Сосредоточимся! – Собеседник поднял к верху указательный палец и продолжил, - значит, в природе есть принцип полета, так?
- Ну, есть.
- А теперь сосредоточимся ещё раз. Если мы созданы из одного источника, что признают и атеисты и верующие, значит, этот принцип работает для всего сущего, правильно?
- Не знаю… - Замялся Чабескин. Он был уже достаточно пьян, чтобы согласиться с любой теорией и недостаточно, чтобы не начать спор.
- Погоди! Ты подумай сам. Птицы и бабочки летают?
- Летают.
- Значит, есть общий принцип летания, понимаешь? Значит, мы тоже можем летать, просто форма летания у нас другая…
- Полёта?
- Нет! Не полёта, а летания. Понимаешь? Принцип один, а форма разная.
- Не понял.
- Ну, вот есть Пушкин. Его стихи можно слушать, а можно читать. Две формы и один Пушкин. Теперь понятно?
Чабескина вырвало.
Утром он проснулся в дурном настроении. Возле кровати стоял тазик. Рубаха, небрежно кинутая на стул, была вся измята…

На самом краю земли сидел, свесив ноги, в задумчивой позе поэт Бевзякин. На нем были лишь легкий льняной пиджак и тонкие брюки, поэтому он время от времени зябко ежился. На коленях у него лежала раскрытая тетрадь с неоконченным стихотворением:

Без причины я лгал, без улыбки смеялся,
Я с тобой лишь затем, чтоб с собой не остаться,
Ты приходишь во снах, ослепительно ярких,
Просыпаясь, кричу, потому что мне жалко
Жалко дней и ночей, жалко смеха и слёз,
Жалко всех, кто пришел и хоть что-то принес,
Жалко их по любви, по плаксивой натуре,
До чего же я слаб! Я слабак по натуре.

Последняя строчка вот уже четыре дня не давала поэту Бевзякину покоя. Сначала ему казалось, что получилось как-то жаргонно.
- Ну что за «по натуре»? – Вопрошал он себя. – Я ведь поэт, а не какой-то уголовный элемент.
Потом он разглядел в стихотворении повтор слова «натуре» и посчитал это отблеском надвигающегося творческого кризиса.
В довершении всего он узрел в этой строчке намек на собственное бессилие и самоунижение:
- Прочитают люди и подумают, что сопляк Бевзякин и пишет сопливо для таких же слабаков.
И вот, с такими мыслями он оказался на краю земли, где теперь ежился от холода и думал, что делать дальше. Мысли были невеселые.
Внезапно кто-то мягко тронул его за плечо. Бевзякин обернулся. Перед ним стояла женщина лет сорока с красивыми глазами и улыбалась.
- Вы кто? – Удивленно спросил Бевзякин.
- А разве ты это хотел спросить? – Рассмеялась женщина.
Поэт подумал и грустно улыбнулся в ответ:
- Да, действительно, это сейчас меня меньше всего волнует. Я здесь по другой причине.
- Какой? – Игриво спросила женщина.
- У меня не получается любимое дело. Я четыре дня не могу дописать простое стихотворение. Никакого от меня толка. Одна депрессия… Что дальше?
- А что дальше?
- Не знаю.
- Нет, погоди. Мы с тобой на краю земли. – Женщина протянула руку вперед.
- Ну? – Бевзякин вопросительно посмотрел на неё.
- Что дальше? Что там дальше?
- Там ничего. Всё здесь. – Быстро ответил поэт и, в тот же миг, всё понял.

Один серьезный человек купил костюм. Брюки были в полосочку, а о пиджаке расскажем подробнее.
Пиджак был неопределенного желто-осенего цвета и в маленьких чёрных квадратиках. А в каждом квадратике был маленький розовый треугольник. Впереди, где у людей обычно сердце, был пришит большой карман фиолетового оттенка и с розовым цветком на нём.
Это изящное сочетание розового цветка на кармане и маленьких розовых треугольничков в черных квадратиках, одновременно умиляло и настораживало. Сразу было видно, что носитель костюма знает толк в гламуре и владеет некими приёмами обольщения дамских сердец.
На спине блестящими нитками была вышита в виде радуги большая надпись - ДЕНДРАРИЙ. Скажем коротко: это было лишним.
И вот один серьезный человек, как было сказано выше, купил в магазине такой костюм. Примерил, и не захотел снимать. Продавцы отрезали бирки, предложили спороть надпись ДЕНДРАРИЙ, но он отказался.
Вышел из магазина, идет по улице. Серьезный и адекватный, гламурный и волшебный, нежный и удивительный, строгий и обособленный, самодостаточный и одинокий, деловой и ранимый. Идет, никого не трогает и, вдруг, слышит смешок. Обернулся. Стоят мальчики и смеются. Пошел дальше, опять смешок. Обернулся снова. Мальчиков уже больше. Смотрят вызывающе и смеются. Страшно стало серьезному человеку. Побежал.
Бежит без оглядки, а сзади топот ног и смех отрывистый. Ускорение. Прибавил газу. А сзади стоны и бесовщина какая-то.
- Ах-ха-ха! Ден-дра-рий! – Кричат сзади страшные мальчики. – Ден-дра-рий!!! – Смеются они.

Нюра стояла у глубокой ямы на окраине села Слёзки и метала бисер перед свиньями. Подошел участковый.
- Гражданочка Нюра?
- Так точно.
- Что делаем?
- Мечу бисер перед свиньями.
- Разрешение есть?
- Есть.
Нюра протянула милиционеру бумажку грязно-желтого цвета. На ней стояла гербовая печать и властная роспись, подтверждающая, что Нюре можно всё, а иначе никак.
Милиционер хмуро вернул документ, достал папиросу и молча закурил. Нюра продолжала метать бисер перед свиньями, а он стоял рядом и наблюдал.
Было тихо, лишь редкие порывы ветра доносили лай собак. В воздухе пахло вечерней прохладой и ароматами полевых цветов.
Милиционер нежно тронул Нюру за локоть.
- Ну что, пойдём? Поздно уже.
Нюра вздохнула и пошла собирать бисер. Вечерело.

Андрей Робертович всю ночь ворочался и никак не мог уснуть. Утром он подошел к зеркалу и в отражении обнаружил не выспавшегося мужчину лет сорока с оторванной ворочкой.
- Как теперь без ворочки жить? – Испугано прошептал Андрей Робертович.
- Ничего! Зато теперь спать будешь спокойно. – Ответило отражение лет сорока.
Андрей Робертович смутился и прикрыл полотенцем срамное место.
- Извините! – Робко сказал он.
Отражение рассмеялось и исчезло.
Андрей Робертович растеряно убрал полотенце со срамного места и протер им зеркало.
- Не шали! – Раздался голос.
- Ой! – Вскрикнул Андрей Робертович и завернулся в полотенце.
- Чудак человек! – Снова раздался голос.
- Что ж это такое? Как же теперь без отражения жить? Видно всё, конец… – Обречено произнес Андрей Робертович.
- Мямля. – Промямлил голос.
- Простите, что вы сказали?
- Я говорю, что смерть приходит, когда триада пропадает. Поэтому живи!
- Это как? – Удивился Андрей Робертович.
При этом у него упало полотенце, опять обнажив срамное место.
- Не шали! – Строго сказал голос.
- Простите.
- Я говорю тебе, что когда пропадёт ворочка, отражение и голос, тогда всё. Триада, понимаешь?
- Если голос пропадёт, смерть придёт?
- Тишина придёт. Нет голоса, значит тишина. Что непонятно? – Раздраженно ответил голос.
- Так а как же без отражения жить?
- А как другие живут? – Спросил в ответ голос.
- Кто другие?
- Другие.
- Какие другие?
- Другие не ворочаются, не отражаются… Ты что, особенный какой-то?
Андрей Робертович постоял, подумал, для верности заглянул в зеркало, потом сплюнул и уверено сказал:
- Верно! Что мы как мямли тут! Пойду на работу собираться.

1.
...Копошатся в человеке
Мысли, словно муравьи,
Мозг - обитель их, и место,
Где встречаются они.
Дверь открой в свой муравейник,
Незнакомца пропусти,
И тогда часть дум тяжелых
Будет он с тобой нести...

2.
Сегодня вечером, идя домой, я встретил человека-муравейника. В нем жили маленькие муравьи. "Как это прекрасно! - Подумал я, в тебе живут другие..."

3.
- Присаживайтесь, молодой человек.
В муравейнике было тепло и весело. Я снял рубашку и остался в одной майке. Мое загорелое тело находилось в великолепной форме. Как бы угадывая мои мысли, он произнес:
- Тело - обитель боли. С точки зрения прочности оно более чем несовершенно...
- Может быть, в вашем возрасте оно и не совершенно. - Огрызнулся я.
- В этом ракурсе смерть - великое благо для человечества. - Как ни чем не бывало, продолжал мой собеседник. - Если бы смерть не существовала, наш мир давно бы уже представлял бы собой мир инвалидов.
- Если бы смерть не существовала, ее надо было бы выдумать! - гордо перефразировал я известное выражение.
- Верно, друг мой, верно...- он задумчиво посмотрел куда-то вдаль.
Мимо меня пробежал огромный черный муравей. Он улыбался, но от него веяло холодом.

4.
- Вы знаете, - сказал я, - ваши мысли подобны большим муравьям. Я вижу их. Он пристально посмотрел на меня, а потом отвернулся и произнес:
- Да... Большие мысли - большие муравьи; маленькие - маленьким. И заметьте, мой друг, что когда умирает матка, муравьи не умирают с ней. Они вырождаются, но еще живут.
Теплый майский вечер мешал мне сосредоточиться на пробегавших мимо больших муравьях, тела которых напоминали крупные, хорошо отполированные куски антрацита.
- Я пойду, наверное...
Человек-муравейник не ответил. Пройдя несколько метров, я оглянулся. Он продолжал сидеть в задумчивой позе - опустив голову на грудь.
"Как это прекрасно! - Подумал я, - когда в тебе живут другие".

13.03.99

Вьетнамец Фэн Янг владел полем под Херсоном, где он выращивал лук на продажу. Точнее, выращивал не он, а пять местных жителей, которым он платил частично деньгами, частично луком.
Бизнес развивался успешно, урожаи радовали, работники не ленились, и Фэн Янг собрался уже арендовать ещё одно поле, но тут произошло пренеприятное событие.
Приехав, как обычно, в среду на поле, чтобы проверить как дела и подвезти провиант для работников, Фэн Янг к своему удивлению обнаружил, что поля нет и работников нет.
И вообще ничего нет.
- Где поле? – Удивленно сказал он.
- Гдеполе-гдеполе… - Отозвалось эхо.
- Гдеполе-гдеполе, - повторил Фэн Янг.
Он повторил «гдеполе-гдеполе» ещё 88 раз и быстро вошёл в транс. Спустя два дня он вернулся домой, собрал вещи и уехал в неизвестном направлении.
Говорят, его видели в Ницце.
Врут, наверное.
Что он забыл в той Ницце?

В дверь постучали, когда Марат Марадович сидел на кухне непристойно голый, как гулящая девка и пил чай с сухарями. «Интересно, - сказал себе Марат Марадович, - если они постучали в дверь, а не позвонили, что они этим хотели сказать? Быть может они хотят запугать меня? Или это просто такой хитрый прием, чтобы выманить меня на лестничную площадку?»
Он отхлебнул ещё чаю из большой, толстой кружки и продолжил размышление: «Вот, например, мой сосед Смирнов. В прошлом году вышел мусор выбрасывать и не вернулся. Куда пропал человек? Удивительно…»
В дверь постучали ещё раз. Марат Марадович почесал живот и крепко задумался. «А ведь, пожалуй, раньше правильнее было. Хочешь войти – стучи. Боишься входить – тихо стучишь. За должком пришел – громко тарабанишь, а то и дверь с плетей можно… И хозяину легче распознать с чем к нему пришли».
Размышления прервал очередной стук в дверь. Марат Марадович встал из-за стола, подошел к двери, подумал пару секунд и открыл. На пороге, сгорбившись под тяжестью прожитых лет, стояла супруга ветерана Зябкина из 45 квартиры.
- Что вам нужно, сударыня? – Учтиво произнес Марат Марадович.
Супруга Зябкина презрительно оглядела его с головы до ног и бросила:
- Трусы надень… философ.

Один человек был большой любитель острой пищи. Как-то, 16 февраля 1927 года, он, возвращаясь из зоопарка, зашел перекусить в грузинский ресторанчик, что на улице Мира.
В ресторане было пусто и прохладно. Столы, накрытые белыми скатертями, напоминали маленькие айсберги. Человек плавно дрейфовал между ними, пока его не окликнула официантка, предложив пришвартоваться неподалеку от камина.
Наш герой учтиво поклонился и произнес:
- Благодарю вас! Я бы хотел сначала осмотреть ваш интерьер.
- Как хотите, - равнодушно ответила официантка и отошла к барной стойке.
Человек присел на корточки и заглянул в камин. Там лежали дрова. Он немного протиснулся вперед, извернулся и посмотрел в дымоход, ожидая увидеть кусочек неба. Безрезультатно.
- Что вы там делаете? – Окликнула официантка.
- Я же сказал вам, что осматриваю интерьер.
Он вылез из камина и отряхнувшись обратился к женщине:
- Вы грузинка?
- Да, грузинка.
- Принесите мне хачапури.
Она ушла. Он посидел немного, потом достал из кармана пиджака карандаш, облизал его кончик и нацарапал что-то на салфетке.
Через двадцать минут официантка с блюдом в руках подошла к пустому столику, взяла салфетку и прочла:

Есть для женщин закон:
Их девичество кратко.
Скоро сыщет девица
Супруга.
Мы же гибнем, шарманщик,
Жизнь отдав без остатка,
Нам и пуля сквозь сердце –
Подруга!

Тициан Табидзе, поэт

Она постояла, о чём-то подумала. Потом скомкала бумажку, бросила её в камин. Поправила причёску и ушла ругаться с поваром.

Семён Фадеевич Клопоткин, слесарь третьего разряда сидел на скамеечке возле ЖЕКа и грыз семечки. Рядом лежала грязная и замасленная кепка Семёна Фадеевича.
Когда мимо проходил кто-то мужского рода, Семён Фадеечив грозно рычал:
- Сма-атррри на кепку не сядь!
Когда проскакивали редкие женщины, Семён Фадеевич зловеще шипел:
- Кепка! С-с-смотри мне!
Это повторялось каждый день, (с 18 часов вечера и до 21-00) вот уже на протяжении 24 лет. Жители и работники ЖЕКа привыкли и не обращали внимания.
Но вот однажды, старший бухгалтер Маргарита Анатольевна, выходя из ЖЕКа, обратила внимание, что никто не прошипел ей вслед традиционного «Кепка! С-с-смотри мне!»
Она обернулась и увидела, что на скамейке никого нет. Точнее, почти никого, потому что кепка слесаря третьего разряда Семёна Фадеевича Клопоткина лежала на своём месте. Маргарита Анатольевна, движимая любопытством, подошла к скамейке, приподняла кепку и замерла от ужаса.
Под кепкой лежала Acanthophis antarcticus или гадюкообразная смертельная змея и весёлым, немигающим взглядом смотрела на Маргариту Анатольевну.

Приложение

Смертельно опасная змея

Профессор-антрополог Станислав Брюх сидел с грустным лицом на террасе и смотрел на заходящее солнце.
- Вот ещё один день прошёл впустую… - Печально произнес он.
- Ухр-ухр. – Отозвалась кошка Мурка, сидящая у него на коленях.
Уже неделю профессор не мог решить антропологическую задачку, которую ему подбросил его коллега Андрей Чепурко.
- Вот, возьми, - прошептал Чепурко неделю назад, протягивая дрожащей рукой Станиславу Брюху листок с задачей.
Андрей Чепурко выглядел, мягко говоря, неважно. Осунувшееся лицо, недельная небритость, голодный запах из рта. А ведь раньше этот человек мог одной рукой поднять практикантку-библиотекаршу Анечку.
Станислав Брюх взял тогда этот листик из любопытства и учёной гордыни.
- Зря!.. – Прошептал профессор, вспоминая этот эпизод.
Хотелось спать, но тут ему в тысячный раз показалось, что разгадка близка. Он лихорадочно развернул листок и начал что-то бормотать себе под нос. Кошка ревниво мяукнула и спрыгнула на пол. Прошло пятнадцать минут.
Внезапно профессор выпрямился, грубо выругался, разорвал листок пополам, пошел в комнату, открыл сейф с ружьем, попытался застрелиться, но смалодушничал. Потом он поплакал около часа и умиротворенный лёг спать, чтобы проснуться утром здоровым человеком.
На полу террасы лежала половинка листка с задачей. Другую половинку унёс ветер, поэтому мы приводим только текст первой:

В свое время Николаич был о-го-го, каким человеком. О его способностях гремела вся страна. Его умения были сюжетом многих песен и поэм. Только на упоминании его имени многие сделали себе карьеру. Художники становились в очередь, чтобы написать его портрет, а женщины… Нет, про женщин умолчим, потому что многие переходили все нравственные рамки.
В то же время Николаич был человеком простым. Даже очень простым. Можно было бы сказать, что был он простофилей, если бы не его способности и умения. А жена у него была ещё проще. Она была такая простая, что художник-абстракционист Гигиешвили, испытал большие творческие затруднения, когда писал её портрет. В итоге, он в центре белого полотна, размером 3х4 м поставил точку.
Потомки известного художника Малевича тут же подали в Страсбургский суд, обвинив Гигиешвили в плагиате на «Чёрный квадрат». Дескать, портрет жены Николаича ничто иное, как минимизированная копия гениального полотна художника Малевича. Гигиешвили явился в суд с лупой, где убедительно доказал, что жена Николаича изображена в виде круга неправильной формы, но никак не квадрата, а потому претензии потомков Малевича безосновательны и нелепы.
- Вы смешны! – Сказал он семье Малевичей и подал ответный иск о защите чести и достоинства.
Это дело он выиграл. На деньги, которые ему выплатили Малевичи он четыре дня кутил в Страсбургских кабаках с девками.

Тихим солнечным утром Алексей Степанович отправился на базар покупать яйца. Послала его за яйцами супруга.
- Отправляйся-ка ты за яйцами, дорогой супруг мой, Алексей Степанович!
- Хорошо, милая супруга моя! Я на базар пойду, а если хочешь и в магазин, чтобы конфетами тебя порадовать.
- Не стоит, дорогой Алексей Степанович, мне бы лучше колбаски конской.
- Хорошо, моя нежность. Куплю на базаре яиц с десяток, а потом колбаски конской раздобуду для тебя.
Вот такая любовь была у супругов нелицемерная. Не то, что у многих.
На базар Алексей Степанович пришёл рано. Людей почти не было. На прилавках лежали свиные головы с безумными глазами, куски мяса с белой пленкой, рыба с выпотрошенными желудками. Посмотрел на это Алексей Степанович и решил, не покупать дражайшей супруге своей конской колбаски. Расхотелось ему почему-то этого. Представил он вдруг, как супруга его ест конскую колбасу и ухмыляется, а свиные головы плачут прямо на мясо жёлтыми слезами, а рыбы хлопают выпотрошенными брюхами. От этой картины мерзко ему стало. Испугался Алексей Степанович, что о супруге своей плохо подумал и от этого, ему ещё хуже сделалось. Даже в желудке закрутило.
Еле-еле купил он десяток яиц и побрел домой. По дороге его вырвало четыре раза, один раз он упал и два раза его побили шаловливые подростки, разбив несколько яиц. «Да уж, сходил на базарчик», - подумал Алексей Степанович, подходя к двери своей квартиры. Дверь ему открыла незнакомая женщина:
- Вы кто? – строго спросила она.
- Алексей Степанович, и я здесь живу.
- Вы здесь больше не живете. – Ответила дама и откусила кусочек от палки конской колбасы, которую до этого прятала за спиной.
Алексею Степановичу сделалось дурно.
- А что это у вас в кульке? – Спросила женщина.
- Яйца вот купил.
- Яйца – это хорошо, – улыбнулась дама, – проходите.
Алексей Степанович разделся в прихожей, положил яйца в холодильник и сел за стол.
- Я суп сварила. Будешь кушать, дорогой?
Жизнь, похоже, снова входила в привычную колею.
- Да, милая, разогрей немного.
- Как погода на улице, дорогой мой, Алексей Степанович?
«Любовь все побеждает», - подумал Алексей Степанович и с аппетитом начал есть суп.

Борис Давыдович похлопал себя по коленке и призадумался. Так делал его отец, дед, дед отца деда и тётка. Это было семейное средство при решении проблем.
Уже четыре дня Борис Давыдович не мог принять твёрдое мужское решение. Его отец, дед, дед отца деда и тётка точно б приняли это решение в первый же день. Но тогда было другое время и другие люди. Тогда была с ними сила. А что за сила у Бориса Давыдовича? Ручки худенькие, пузо маленькое, а коленки волосатые. Вздохнул Борис Давыдович, похлопал себя по волосатой коленке и призадумался. Эх, где ж взять эту силу древнюю, силу глубинную, силу чревотворящую?
Скрипнула дверь. В комнату вошла супруга Бориса Давыдовича – Анжела. Она была в коротком халате, с ярко накрашенными губами и новой прической.
Борис Давыдович внимательно посмотрел на неё и, вдруг, вернулась к нему сила. Он тотчас принял твердое мужское решение, как отец, дед, дед отца деда и тётка.
«Красота – страшная сила», - вспомнил он, засыпая на плече у жены.

Юлия Колбаскина работал журналистом в одной известной газете. Сейчас эта газета уже не очень известная, но тогда это был настоящий газетный брэнд. Так вот, Юлия Колбаскина имела небольшой комплекс, из-за своей фамилии. Точнее комплекс был небольшим для читателей газеты, многие из которых противно хихикали, завидев подпись под серьезной и аналитической статьёй. Для самой Юлии Колбаскиной её фамилия была огромной проблемой, из-за которой она страдала, плакала ночью в подушку, рано поседела, мучалась от аллергии на пыльцу березы и тополя, а также имела ещё некоторые интимные проблемы, о которых здесь не уместно писать.
Вы спросите, почему Юлия Колбаскина не взяла себе какой-нибудь благозвучный псевдоним, например, Юлия Алмазова или Юлия Конецпольская, на худой конец? Дело в том, что её муж – Антон Колбаскин был очень чувствителен к своей фамилии, которую он оберегал и лелеял, как семейную реликвию. Он очень обижался на Юлин комплекс и не позволял брать псевдоним под угрозой развода.
Так бы и закончилась эта история печальным концом, если бы в газету не пришел новый главный редактор – Геннадий Гнойников. Этот человек изменил взгляды нашей героини. Он тоже имел один небольшой комплекс, о котором мы, пожалуй, умолчим.

Наталья Матвеевна работала на швейной фабрике и была на хорошем счету. У нее было крепкое телосложение, и никто из мужского персонала не мог к ней подступиться. Сильная она была, одним словом. Как вол.
А может как кобылица царя Хаммурапи, которая могла ударом копыта бегемота свалить.
А может она, как слон была сильная. Как тот слон, что одним хоботом может скрутить крокодила в бараний рог.
А может и как мамонт, что на бивень саблезубого тигра насадить мог.
А может, как танк она была сильная. Как танк Т-34, что гнал немцев по всей курской дуге, что аж поджилки тряслись и губные гармошки выпадали.
А может такая сильная, как баллистическая ракета С-300, что Америку на молекулы разложить способна.
А может, сила у нее такая была, как у бомбы водородной…
Пугали такие мысли мужской персонал, страшно было приступать к Наталье Матвеевне. Уважали её.